Нажмите ENTER, чтобы посмотреть результаты поиска, или нажмите ESC для отмены.

Как России преодолеть экономическую пропасть в два шага

В сентябре 2017 года под патронажем Центра стратегических разработок (ЦСР) группа экспертов подготовила доклад «Социокультурные факторы инновационного развития и успешного внедрения институциональных преобразований». Авторы доклада выявили существование связей между социокультурной спецификой общества и эффективностью работы институтов, инновационным развитием, экономическим ростом и успешностью модернизаций. В определенной степени авторы доклада нашли точки соприкосновения с исследованиями аналогичных вопросов и одним из них стала институциональная теория Дарона Аджемоглу и Джеймса Робинсона, которую они изложили в книге «Почему одни страны богатые, а другие бедные. Происхождение власти, процветания и нищеты».

Согласно их теории, уровень жизни в стране в зависит не от природных и географических факторов, а от экономических и политических институтов. Все институты Аджемоглу и Робинсон делят на два вида: «экстрактивные» и «инклюзивные». Первые из них помогают элите общества эксплуатировать остальное население страны ради своей выгоды (например, институт наследования власти, институт деления общества на касты). Инклюзивные институты помогают населению участвовать в управлении государством ради общественной выгоды. Они не дают малым группам перераспределять ресурсы в свою пользу в ущерб обществу в целом (институт выборов, независимость судебной системы).

Институты, которые доминируют в России сегодня — экстрактивные институты, нацеленные на извлечение ренты, уверен один из авторов доклада ЦСР Александр Аузан. Однако, как заметил он заметил в своем материале на сайте Московского центра Карнеги, само по себе построение инклюзивных институтов не обязательно приводит к положительным эффектам. В этой ситуации, действенными могут стать промежуточные институты, не идеальные с точки зрения стандарта развитых стран, но способные обеспечить достижимый результат на пути к нему.

Новое Просвещение: без мяса, но с религией

Опыт других стран

Экономист Сергей Гуриев в своей колонке на сайте Карнеги отмечает, что понятие «промежуточных институтов» (transitional institutions) впервые было введено в работе китайского экономиста Цянь Инъи «Институциональные основы перехода Китая к рыночной экономике» (2000). Цянь показал, как китайские реформаторы отказались от попыток сразу построить оптимальные институты и предпочли сначала создать работающие переходные институты.

Политолог Алексей Макаркин добавляет, что в Китае, как и в Чехии (также успешный пример использования переходных институтов), важным элементом формирования переходных институтов стал консенсус элит по поводу основного направления развития страны и общества. Например, в Чехии консенсус элит был вокруг европейского пути развития, процесса «возвращения в Европу», отмечает Макаркин. В рамках этого пути надо было не только провести рыночные реформы, но и обеспечить нормальный диалог с обществом.

В Китае и исходные условия, и параметры консенсуса были иными. После смерти Мао консенсусным для большей части элиты стало представление о том, что внутренние конфликты должны решаться без апелляции к массам и массовых репрессий. Из правящей элиты были исключены сторонники политической либерализации, которую большинство элиты признало угрозой для стабильности.

Вместо нее была реализована идея «дуальной либерализации», согласно которой предприятие было по-прежнему обязано выполнять план — поставлять заданное количество продукции по регулируемым ценам. Но продукцию, произведенную сверх плана, предприятие могло продавать по рыночным ценам. Таким образом, в Китае удалось одновременно избежать развала связей предприятий (плановые поставки продолжали работать) и создать рыночные стимулы (каждая дополнительная единица продукции оценивалась по рыночным ценам).

Необходимым условием для работы такой системы является уверенность каждого предприятия в том, что государство выполняет свои обязательства. Чтобы убедить экономических агентов в том, что правила игры не зависят от прихотей конкретного руководителя, Дэн Сяопин и его преемники построили сложную систему ротации руководства КПК и меритократических принципов карьерного роста внутри партийной и государственной иерархии, которая с теми или иными допущениями действует и сегодня.

Три сценария будущего для Азии

Применимость к России

Насколько опыт использования промежуточных институтов в тех же Китае или Чехии применим в России? Иван Любимов, старший научный сотрудник Института Гайдара отмечает, что многие страны предпочитают копировать институты, которые уже функционируют в развитых демократических государствах. Но результаты такого слепого и механического заимствования часто не оправдывают надежд реформаторов. Дело в том, что в развивающихся странах часто не хватает тех или иных важных институциональных ингредиентов, без которых такая калька с развитых институтов не способна работать так, как планировалось.

Например, четверть века назад казалось, что свободные цены и приватизация должны помочь сформировать в России класс частных производителей, которые станут ключевыми фигурами в процессе экономического развития. Но оказалось, институт частной собственности не может стать полноценным, если в стране отсутствуют сильные институты, отвечающие за защиту права собственности.

В такой ситуации скорее установится институт условной частной собственности, когда предприниматель находит сильного покровителя, с которым делится доходами в обмен на защиту от постоянных посягательств рейдеров. Это тоже пример промежуточного института, который позволяет бизнесу выжить, не подвергаясь разграблению со стороны других рейдерских групп. Однако если такой институт из временного превращается в постоянный (что не редкость в развивающихся странах), то он становится одним из главных ограничений для экономического роста. Компании вынуждены использовать свою прибыль для выплаты дани, а не для инвестиций в развитие.

Российскую экономику спасут «длинные» деньги россиян

Поиск консенсуса

Алексей Макаркин отмечает, что в российской элите сегодня есть консенсус, но основанный на неприятии любых революционных сценариев. Элиты воспринимают революционные процессы как угрозу своему существованию. Население тоже не принимает революционного сценария, обоснованно полагая, что, «пока паны дерутся, у холопов чубы трещат». Что же касается перемен, то здесь куда сложнее. Суперэлита, оказывающая влияние на принятие государственных решений, — это очень узкий слой, — желает сохранить статус-кво.

Чаще всего речь идет о более справедливой экономике, социальной сфере, политике. Но бороться за них, создавать коалиции для решения конкретных задач, даже если это не представляет угрозы для собственного благополучия, люди не хотят. И самое главное – не видно цели, к которой надо идти, хоть рывками (что свойственно российской истории), хоть эволюционно, постепенно переходя от более простых институтов к более сложным, укореняя их в обществе, придавая им легитимность и устойчивость.

Переходный федерализм

Иван Любимов пишет, что одним из важнейших переходных институтов должна стать децентрализация власти в комплексе с другими преобразованиями. Избыточная централизация управления в географически самой большой стране мира неизбежно тормозит развитие регионов. В такой ситуации переходной формой децентрализации может стать отказ только от бюджетной и управленческой централизации, при этом другие виды централизации – политическая и законодательная — будут на некоторое время сохранены. За федеральным центром сохраняются функции оценки результатов политики региональных властей, а также создания системы стимулов для последних. Стимулы должны быть достаточными для того, чтобы конкурировать со стимулами, которые создаются для региональных властей криминально-деловыми элитами.

Почему важно умерить фантазии губернаторов и повысить самостоятельность их решений

Культура в основе переходных факторов

Александр Аузан уверен, что большое значение в современной России имеют культурные установки. Например, россияне плохо приспособлены к тому, чтобы делать рутинную качественную работу, как это присуще, например, немецким или японским машиностроителям, зато нам присуща адаптивность, нахождение неожиданных, креативных решений — так называемый «эффект Левши». В условиях перехода к цифровой экономике, когда индивидуализированное производство может стать не менее экономичным, чем массовое, открываются новые возможности реализации этих установок.

Аузан предлагает рассмотреть опыт социальной инженерии, имеющийся в истории России. Например, институт земства — вертикально выстроенный институт гражданского общества. «Такого рода «социальная инженерия» делается и сейчас — это формирование ценностных и поведенческих установок, которые всегда растут в трех больших инкубаторах: в школе, тюрьме и армии. Вряд ли кто-то будет спорить с тем, что нужно что-то менять в этих институтах, но ведь, занимаясь этим, мы, по существу, задаем социокультурные установки в стране на ближайшие десятилетия.

Будем понимать, что, занимаясь тем, чем всегда занимались сознательно и с помощью государственной политики – школой, тюрьмой и армией, – мы одновременно решаем вопрос изменений в области культуры, в области ценностей и поведенческих установок, которые, в свою очередь, могут иметь как положительное значение для будущего, так и отрицательное, поскольку культура имеет значение.

Тюрьма и мир: как система ФСИН может стать полезной людям и экономике

Выпрыгнуть «из колеи»

Сергей Гуриев отмечает, что один из ключевых результатов недавних исследований фундаментальных факторов долгосрочного экономического роста заключается в том, что эти факторы меняются медленно. Их взаимодействие может создавать эффект порочного круга (vicious circle), или гистерезиса (path dependence) – то, что Александр Аузан переводит на русский язык как «эффект колеи».

Например, если граждане не доверяют бизнесу (считая, что бизнес заботится о своих краткосрочных эгоистичных интересах в ущерб интересам общества), то они могут одобрять вымогательство чиновниками взяток у бизнеса. Это, в свою очередь, снижает стимулы для предпринимателей инвестировать в свою репутацию, ведь им все равно никто не верит.

Промежуточные институты могут быть задействованы, чтобы преодолеть этот  «эффект колеи» и перейти на «высокую траекторию» экономического (и не только экономического) развития. То есть, важно создать мостик для перехода с одного края пропасти на другой в два прыжка. Но для этого нужно достичь трех пороговых условий.

Во-первых, добиться, чтобы элиты писали законы для себя, а потом распространяли на других, а не писали бы для себя исключения, а для других — законы. Во-вторых, чтобы организации не создавались под одну персону, причем организации любого уровня и любого сорта — а после не болели и не умирали вместе с этими персонами. И в-третьих, не делить контроль над инструментами насилия между разными группами элит (тебе Следственный комитет, тебе прокуратура), а контролировать и консолидировать их совместно.

Сейчас в России мы не имеем ни первого, ни второго, ни третьего условия. «Мне, как и другим авторам доклада ЦСР, представляется, что начинать надо с контроля над насилием, с установления коллективного контроля элит над инструментами насилия, — пишет Аузан. — Потому что без этого условия мы рискуем попасть даже не в революцию, а в катастрофу».

Эксперты приходят к общему выводу, что для эффективного использования переходных институтов важно понимание стратегических целей, которые могут и должны быть достигнуты в результате преобразований. Потому что важно не только решение двигаться, но и направление. Алексей Макаркин сетует, что россияне сегодня не хотят жить ни «как в Европе», ни искать путь собственным путем, как в Китае. Нет и понимания того, каковы цели российской внешней политики, с которой традиционно связан экономический курс. Каковы интересы страны в Сирии, на Балканах, в Венесуэле? Как выстраивать отношения с Украиной, чего хочет Россия от Евразийского союза? И в целом – какое место отводит себе Россия в современном мире?

Рекомендуем