Нажмите ENTER, чтобы посмотреть результаты поиска, или нажмите ESC для отмены.

Жилые комплексы превратятся в живописные руины

К современной архитектуре всегда принято относиться без пиетета. Пришли, построили что-то непонятное и раздражающее. Часть из этого «непонятного» через несколько десятилетий станет признанными шедеврами — как стала им парижская Эйфелева башня или дома Ле Корбюзье. О том, какие механизмы делают из обычного (или необычного) дома будущий памятник, размышляет генеральный секретарь российского отделения DoCoMoMo (организации, документирующей и сохраняющей памятники современной архитектуры) Николай Васильев

Семьдесят лет назад было принято презирать недавно завершившийся стиль ар нуво (модерн) — критики охотно вспоминали, как поэт Валерий Брюсов назвал его «бесстыжим». Сорок лет назад модерн вспомнили и полюбили, но тогда никто не берег ветшающие памятники архитектуры авангарда — их оценили уже в наше время, когда состояние многих стало критическим. Последнее, что уже оценили и начинают оберегать историки архитектуры — это брутализм 1980-х годов. Какой стиль идет за ним? Кажется, уже никакой?

Почему же. Был постмодернизм, например. Но, кстати, и он уже в прошлом: на Западе уже почти забыт, а в России по понятным причинам он был достаточно слаб. Хотя кое-что в этом жанре и у нас по-прежнему строят приличное — например, хорошую постмодернистскую архитектуру делает «Студия 44» в Питере.

Если не руководствоваться стилями — то что делает дом будущим памятником?

Что станет ценными памятниками в будущем — зависит, во-первых, от того, как будет идти социальный и архитектурный прогресс, как будет меняться парадигма жизненного пространства. От этого будет зависеть, какие постройки окажутся ценным воспоминанием о победившей ветви эволюции архитектуры. Например, при очевидном тренде на экологию, устойчивое развитие, разумное потребление ресурсов — который, кажется, будет господствовать и далее — ценностью станут экспериментальные строения, на которых отрабатываются технологии экологического и малоресурсоемкого строительства. Какие-нибудь небольшие домики, которые с виду не отличаются от окружающих коттеджей — но для профессионалов, историков архитектуры и строительства, они будут ценны и интересны.

Другой вопрос, что эта архитектура — как я уже сказал — совершенно не зрелищна. Экспериментальный дом в какой-нибудь немецкой деревушке — памятник для профессионалов. А для общественности знаковыми вещами становятся современные здания совсем другого рода. Это здания-высказывания, здания-манифесты. Роберт Вентури в своей книге 1972 года «Уроки Лас-Вегаса» называет такие дома — в противовес «декорированным сараям», которые формируют ординарную застройку городов — «зданиями-утками». Эти эпатажные строения возникают и в старых городах, среди исторической застройки — как небоскреб-«огурец» Нормана Фостера в Лондоне — но куда чаще в новых мегаполисах, таких, как Сингапур.

Башню Мэри-Экс (St Mary Axe) лондонцы называют «огурцом» за характерную форму. Фото tourista.me

«Москва-Сити», например?

Ну, при всем уважении, «Москва-Сити» — всего лишь еще один район небоскребов, не имеющий какого-то своего архитектурного лица. Нет, я немного о других уникальных строениях. С конца 80-х — начала 90-х годов, при том, что господствующий архитектурный стиль отсутствует, практически все крупные города мира конкурируют между собой за архитекторов с мировым именем — помимо того же Фостера или покойной Захи Хадид, это Фрэнк Гери, Доменик Перро и еще несколько других, моложе. Их произведения — концептуальные и уникальные — во-первых, формируют визуальный ландшафт города или хотя бы районы, во-вторых, составляют предмет гордости и хвастовства для властей и жителей города. А в-третьих — привлекают туристов, то есть приносят в город живые деньги. Иными словами, взамен архитектуры стилей появилась архитектура брендов, архитектура имен. Звездная архитектура. Города натурально соревнуются друг с другом на предмет — сколько у них зданий, построенных звездами архитектуры современности.

Это отели, бизнес-центры?

Вряд ли, кстати, отели — разве что рекордные типа дубайских. Кстати, ни городские власти, ни владельцы обычных небоскребов не заинтересованы в признании их памятниками — представляете, что будет, когда придет пора капитального ремонта или демонтажа из-за износа конструкций?

Поскольку для осознания чего-либо архитектурным событием, памятником — это что-то должно быть общественным, доступным для всех хотя бы визуально зданием, набор функций таких домов ограничен — это, прежде всего, аэровокзалы и музеи, намного реже библиотеки и  уж совсем нечасто — офисные и торговые комплексы. Музеи — самое эффективное: оказалось, даже при том, что само произведение современной архитектуры стоит космических денег, капитализация музея и города за счет нового здания покрывает эти расходы. Пример — знаменитое здание музея Гуггенхайма в Бильбао: да, это было дорого, но окупилось за счет туристов и продолжает приносить прибыль.

Словом, города соревнуются между собой не только базовыми рейтингами благосостояния, безопасности и так далее, но и этими зданиями.

Здание музея Гуггенхайма в Бильбао. Фото metalocus.es

Почему же такие проекты в России — те же здания Нормана Фостера — по большей части не воплотились?

В России действительно власти одно время очень хотели включиться в это соревнование. Но было несколько серьезных препятствий. Да, у нас есть крупные девелоперы, которые не только хотят заработать, но и имеют (имели до серии кризисов в отрасли) амбиции. Но главное препятствие оказалось не только в том, что современные произведения архитектуры фантастически дороги. Деньги-то были. Но беда в том, что архитектура этого уровня требует ручного управления со стороны команды проектировщика. То есть командиром на площадке становился не отечественный девелопер, а зарубежная звезда. И это оказалось слишком сложным для России.

В результате у нас пока что имеется одна Заха Хадид на Шарикоподшипниковской улице в Москве (хорошее произведение, но вряд ли шедевр этого мастера — для Хадид это очень рядовая постройка). Несколько проектов Нормана Фостера так и не были построены — даже башня «Россия» в «Москве-Сити» воплощена по сильно измененному проекту.

Dominion Tower на Шарикоподшипниковой улице в Москве построено по проекту архитектурного бюро Захи Хадид. Фото typical-moscow.ru

То есть наша эпоха в России вообще не оставит в наследство памятников архитектуры?

Ну почему же. Профессионалам всегда будут интересны вещи не просто декоративные, но инновационные технологически. Или предшественники следующего стиля. Например, сейчас историкам архитектуры в постройках ар нуво интересны именно те, где можно увидеть черты следующего стиля — авангарда.

При этом обычные зрители архитектуры — горожане — будут искать в зданиях визуальную составляющую, с которой можно себя соотнести. И именно поэтому так важно, чтобы претендующее на памятник здание было общедоступным хотя бы для осмотра. Например, корпуса промышленных зданий первой половины ХХ века часто не осознаются публикой как памятники архитектуры — просто потому что их невозможно увидеть снаружи. Скажем, корпуса ЗиЛа, стоящие вдоль Автозаводской улицы — сейчас от них оставили только фасадную стену, видную снаружи. А если бы они стояли в глубине территории, их снесли бы без остатка: раз публика это не видела «при жизни», это для общества не памятник.

Но в целом приходится признаться — да, по сравнению с некоторыми другими периодами развития России, с потенциальными памятниками сейчас довольно сложно.

Показательной стала история с новым зданием Мариинского театра. Несколько конкурсов, в одном из которых победила концептуальная архитектура Доменика Перро, привели лишь к тому, что в центре Петербурга появилось хорошее (прежде всего, как говорят, функционально и акустически) оперное здание, совершенно неспособное стать в будущем памятником. Не «открыточного» вида. А «золотое покрывало» Перро на открытки и календари, конечно же, попало бы.

Проект новой сцены Мариинского театра за авторством Доминика Перо называют «золотым покрывалом». Фото novostroy.su

Но ведь строится очень высококачественная частная архитектура — по крайней мере, так утверждают критики.

Частная архитектуры — виллы, коттеджи, особняки — может стать памятником архитектуры, но — на бОльшей временной дистанции. Да, архитектура Максима Атаянца, Михаила Филиппова — гармоничная. Но технологически и концептуально эти виллы и особняки слишком традиционны. Есть деньги — строим с колоннами, нет денег — строим без колонн. Профессионалам в этих постройках интереса немного, а обычный зритель их почти не видит.  С этой точки зрения эфемерное творчество идеолога «бумажной архитектуры» Александра Бродского — интерьеры выставочных павильонов, ресторанов, многие из которых до нашего времени уже не дошли — честнее.

Зато все зрители могут увидеть обычные жилые комплексы. И даже купить там квартиру. Некоторые из современных ЖК вполне эстетичны. Способны ли они стать такими же памятниками, как рабочие городки и поселки столетней давности или доходные дома Петербурга?

Что касается обычных кварталов эконом-класса — очень сомневаюсь. Ни новизны (для профессионалов), ни эстетики (для зрителей) в них нет. Но те жилые комплексы среднего и выше класса, где застройщик уже осознал ценность архитектурного решения, причем ансамблевого — хотя слово «ансамбль» с середины ХХ века прочно забыто — эти комплексы могут, при известном стечении обстоятельств, стать архитектурным наследием. Как стали поселки 1940-х годов в Перово, на Октябрьском поле, на улице Максимова. Все это — дальние отголоски эстетики древнеримских «инсул» — многоэтажек первых веков нашей эры. Но смотрите, как по-разному сложилась их судьба. Часть поселков — например, Перовский, на очереди Измайлово и Бутырский хутор — практически полностью уничтожены. Это те кварталы, которые заселялись по обычным ордерам Моссовета или от фабрик и заводов. А другие — как «Немецкая слобода» на улице Маршала Бирюзова или Курчатовский городок на улице Максимова — отбились от сноса, причем в буквальном смысле слова. В обоих этих поселках было и есть мощное сообщество жителей, которым дорог их малоэтажный квартал.

В новых жилых комплексах с хорошей архитектурой — где продумана планировка, не завышена этажность и так далее — есть предпосылки для удачного развития событий. Но, во-первых, в отличие от советских рабочих поселков, «привязанных» к заводам, эти жилые комплексы никуда не привязаны. Вся жизнь в них — вокруг дороги в Москву, максимум, вокруг школы и детской площадки. И это огромная проблема — практически никто из девелоперов не задумывается о том, что город это не только жилые дома и сервисы. Город — это еще и место, где можно работать. Без решения этой проблемы браться за освоение сотен тысяч квадратных метров просто безрассудно. А еще недавно некоторые крупные застройщики брались.

Возвращаясь к будущему. С новыми жилыми комплексами — даже хорошими — все зависит от того, куда пойдет развитие агломерации в ближайшие десятилетия. Возможно, жилые кварталы вдалеке от большой дороги и станции будут особо никому не нужны (тем более, что вокруг будут расти заборы и многоэтажки, так что свежего воздуха тоже не будет). Тогда судьба этих кварталов — превращаться в живописные руины вроде Царицына до реконструкции. Пожалуй, это будут тоже своеобразные памятники. А может быть, сложившееся сообщество жителей сумеет защитить свою среду обитания, наладить логистику — тогда мало-помалу жилой комплекс превратится в городок.

Но применительно к понятию памятника есть еще один «подводный камень». Наследие — это те вещи, у которых нет наследников (в прямом смысле слова). Это достояние общества, перешедшее фактически из частного владения в публичное (отсюда и ограничения, налагаемые законами об охране наследия на собственников старинных зданий). Именно в этом суть постоянных разногласий градозащитников с такими структурами, как железные дороги и церковь. И те, и другие продолжают пользоваться старинными зданиями по прямому назначению, тогда как общество ощущает старые храмы и вокзалы скорее общественным достоянием и требует, по сути, их музеефикации. Так что, скажу еще раз, все зависит от того, к какой общественной формации и модели расселения придет наше общество.


Николай Васильев

Историк архитектуры, градостроительства и дизайна, фотограф, куратор, консультант.

Родился в Москве, закончил МГХПУ им. С. Г. Строганова.  Работал в Лаборатории градостроительных исследований Московского архитектурного института (МАРХИ), ГМИИ имени А.С. Пушкина. Сейчас — доцент кафедры архитектуры НИУ МГСУ.

В 2008–2012 годы — участник русской команды международных проектов «Мосонструкт» и RKM-SaveUrban Heritage. В 2011-м защитил в НИИТАГ РААСН диссертацию про принцип коллажа в архитектурном формообразовании. С 2013 года является куратором в Московском музее дизайна. Консультант ГК и сообщества «Прогрессор». Тютор международных проектных семинаров. Со-автор арт-проекта, выставки, проектных семинаров «Курортоград». Автор книг и статей. Области интересов: советская архитектура, авангард, модернизм, пост-модернизм; градостроительство и городское развитие; дизайн, фотография, футурология, психогеография, охрана наследия. Генеральный секретарь DOCOMOMO Россия.

Рекомендуем