Нажмите ENTER, чтобы посмотреть результаты поиска, или нажмите ESC для отмены.

Музейное дело умирать не собирается

«Шедевры живописи оживают», «Самая наглядная мультимедийная выставка по истории России» — обычная реклама нового формата научно-популярных развлечений в мегаполисах. С каждым годом их все больше — а постоянные экспозиции традиционных музеев как будто бы остаются интересными только для школьников (да и то по обязанности). Так? Вовсе нет, уверен доктор искусствоведения Алексей Лебедев.

Музей — учреждение, обычно посвященное прошлому. Занимающееся историческими или культурными артефактами. Как вы думаете, сохранится ли потребность в такой институции в будущем? Это базовая потребность человека или просто такая традиция индустриальной эпохи?

Музей не обязательно посвящен прошлому. Помните старое название Музея Москвы? Он назывался Музеем истории и реконструкции Москвы. Реконструкция – это как раз про будущее. То есть могут существовать и музеи проектов.

Что касается «базовой потребности», то она, конечно, базовая, но возникла в историческом смысле сравнительно недавно – в эпоху Просвещения. До организации музеев люди додумались тогда, когда стало понятно, что некоторые предметы необходимо изымать из обихода с целью сохранения, изучения и публичного предъявления. Вот, например, сапоги двухсотлетней давности — их уже не надо носить. Или старинный уникальный фарфор — из него уже не стоит пить чай. Когда общество этот факт осознало, оно создало специальный социокультурный институт, именуемый «музеем».  Не вижу предпосылок к тому, что общество захочет от него отказаться.

Музеи служат своеобразным термометром культурного здоровья нации

Кстати, музеи служат своеобразным термометром культурного здоровья нации. Чем шире круг предметов, осознанных как ценности, которые надо хранить для передачи из поколения в поколение  — тем выше культура общества. В идеале музей работает как клапан: попавший в него предмет, уже не может вернуться обратно в повседневный обиход. Но исторический прогресс может иметь недолгие откаты назад — и музейное дело не исключение. Сейчас, скажем, из музейных фондов изымают некоторые предметы и возвращают церкви для использования по первоначальному назначению, в результате чего мы уже потеряли ряд памятников истории и культуры. Это свидетельство культурной деградации общества. Но я оптимист и считаю, что это временное явление.

Будет ли со временем расширяться круг предметов, подлежащих музеефикации?

Несомненно! Простой пример: в XIX веке этнографией, достойной коллекционирования и музейного предъявления, считали только предметы внеевропейских культур, (Восток, Африка и т.п.). Поэтому если взять старый этнографический музей — например, Лейденский — то мы найдем там отделы Африки, Азии, Океании, но не найдем отдела Европы. А на сегодняшний день, разумеется, понятие «этнография» охватывает и традиционный быт собственного народа.


Музей для человека или человек для музея

Что нас ждет за дверями музеев будущего


И даже городской быт — популярны ведь музеи «типичных советских квартир» и тому подобные…

Да, городская этнография – еще одно расширение. Долгое время считалось, что этнография бывает только сельской, крестьянской. Что же касается музеев СССР, то в связи с ними встает другой вопрос: с какого момента то или иное явление нужно сохранять и предъявлять потомкам, музеефицировать его? – Наверное, когда оно завершено и осознано как история. Мы смотрим на советский быт из другой эпохи — значит, мы можем создать соответствующий музей.

Принципы жилищной мобильности, экономика шеринга, ответственное отношение к экологии — все это диктует в будущем тренд на сокращение количества вещей вокруг человека. Это не может не отразиться на таком увлечении людей, как коллекционирование. Смогут ли музеи заменить будущим коллекционерам радость собирательства?

Есть два типа людей: одни любят ходить и смотреть музеи, другие — любят коллекционировать. Думаю, оба типа выживут, несмотря ни на что. Потому что потребность в коллекционировании заложена в человеке где-то очень глубоко, изначально. Коллекции ведь намного древнее музеев: музеи в современном понимании появились в 18 веке, а коллекционеры и их собрания известны с античности.

Есть два типа людей: одни любят ходить и смотреть музеи. Другие — любят коллекционировать

Наверное, музей, может в какой-то мере заменить радость коллекционирования, дать возможность соприкоснуться с древностью. Но кроме желания увидеть, есть еще и жажда обладать. И всегда будут люди, горящие этой страстью. Так что коллекционеры, конечно же, останутся.

А сами музеи — возможно, они отойдут от изначальной концепции «демонстрации раритетов» в пользу мультимедийных экспозиций, подобных новому павильону ВДНХ «Россия — моя история»?

Уверен, что концепции музея как места, где предъявлены подлинники, тоже ничего не угрожает. Я начинал свою трудовую биографию в качестве экскурсовода Третьяковской галереи — это было много лет назад. И тогда, и сейчас самый распространенный вопрос, который задают посетители: «А всё ли у вас подлинники?». Это не случайно: потребность увидеть именно подлинник очень велика. Никакая репродукция — даже если техника позволит создавать копии, визуально неотличимые от оригиналов — не заменит подлинник, потому что в человеке сильна тяга к «настоящему». Что же касается мультимедийных «музеев», то мода на музейное мультимедиа явно идет на спад. Если посмотреть экспозиции, появившиеся в европейских музеях за последние пять лет, то мы увидим, что мониторов стало мало, либо их нет совсем. А почему? Прежде всего, потому, что современные средства отображения информации стали предметами повседневного обихода, утратили привлекательность как технические новинки. Кроме того, подобная техника быстро стареет, и когда школьник видит компьютер «несвежей» модели, он презрительно отворачивается говорит — «отстой».

Когда школьник видит в музее компьютер «несвежей» модели, он презрительно отворачивается говорит — «отстой»

Главное конкурентное преимущество музея во все времена — это подлинный предмет. Вспомним также, что музейный экспонат тоже носитель информации, а поскольку он подлинный, то и информация, которую он несет, гарантированно подлинная. Предмет всегда правдив, а мультимедиа может быть и лживым. Поэтому надо перестать называть мультиплексы – то есть мультимедийные экспозиции, подобные «России — моей истории» – музеями. Прошу заметить, это безоценочное суждение. Корова — не хуже и не лучше лошади, но лучше называть корову коровой, а лошадь лошадью. Музей — это рассказ языком подлинных предметов. В этом социокультурный смысл музея, и в этом он незаменим.

Сейчас музеи тесно связаны с туристической отраслью. С одной стороны, туристы приносят музеям значительный — иногда основной — доход, с другой стороны,  и сами музеи оживляют туризм. Что будет с музейным делом и музеями, если туризм в будущем модифицируется или вовсе — помним о его неэкологичности — сойдет на нет?

Туризм никуда не денется — он все равно будет расти и увеличиваться. Причина проста: рост производительности труда приводит к увеличению времени досуга. А поскольку туризм является одной из самых увлекательных форм проведения досуга, то в будущем он будет только расти.


В музее будущего каждый сможет стать Индианой Джонсом

Мы обобщили ответы наших читателей на опрос о музеях будущего


То есть опасность для музеев состоит не в том, что туризм отомрет, а наоборот — что подлинники «затопчут» толпы туристов?

Посещаемость музеев подвержена определенной, скажем так, скачкообразности. Время от времени происходят музейные бумы, во время которых посещаемость музеев резко возрастает. В Россию такие бумы обычно приходят с примерно 5-летним отсаванием от Западной Европы. Например, в Европе музейный бум начался в 2000-е годы, у нас — несколько лет назад и продолжается сейчас. Наш музейный бум усугубляется экономическим кризисом: музей продолжает оставаться одной из самых дешевых культурных услуг, поэтому его востребованность растет.

Туризм для музеев — и не зло, и не благо, а фактор, который следует учитывать. Кроме обслуживания туристов, музей как институция выполняет еще множество функций. И все эти функции продолжают существовать и дополнять обслуживание туристов, хотя пропорции могут меняться. Турпоток нарастает, спадает, но работает система сообщающихся сосудов — и музеи никогда не остаются без дела.

Если взять музеи России в целом — таких объектов, где антропогенная нагрузка близка к предельной, не так уж много

Конечно, иногда обилие посетителей создает дополнительные трудности. Например, антропогенная нагрузка на памятники. Недавно заговорили о перегруженности посетителями храма Василия Блаженного на Красной площади. Действительно, есть некоторые объекты, где необходимо вводить ограничения по посещаемости. Но если взять музеи России в целом — таких объектов, где антропогенная нагрузка близка к предельной, не так уж много. И, кстати, музеи умеют с этим справляться. Например, собор Василия Блаженного — это составная часть Государственного исторического музея (ГИМ). Значит, ГИМ должен озаботиться перенаправлением части посетителей на свои менее загруженные площадки – в основное здание, в палаты бояр Романовых, в Музей 1812 года. То есть проблема решается через выстраивание внутримузейной логистики. С этим легко справилась, скажем, Ясная Поляна, где главный усадебный дом уже лет 20 не может пропустить весь поток посетителей. Но музей направляет гостей на другие площадки. В общем, это вопрос техники.

Появятся ли в будущем музеи, где можно будет «погрузиться в эпоху», пожить среди подлинных старинных предметов?

Такие музеи существуют уже сейчас. Они называются «музеями исторической реконструкции»: например, группа граждан селится в пещере, где начинают добывать огонь трением и жить жизнью первобытных людей. Правда, подобные затеи лежат на границе музейного дела — в исторических реконструкциях могут использоваться или не использоваться подлинные предметы. Если речь о вещах, которые можно давать в руки посетителям — например, археологический отщеп – то происходящее можно отнести к музейной деятельности. А если подлинники давать в руки нельзя и требуется создание реплик — то назвать это музеем вряд ли будет правильным.

В 2018 году в России закрылась последняя мартеновская печь, идут разговоры о возможной ее музеефикации. А известную бензоколонку 1930-х годов на Волхонке решено перенести в другое место, но не сносить. В чем своеобразие работы музеев с уходящим наследием индустриальной эпохи?

Здесь нет ничего особенно нового. Памятники недвижимости в музеях всегда предъявляли двумя способами: в натуральном виде или макетами. Кстати, музеефикация недвижимого памятника в натуральном виде может осуществляться как на его историческом месте, так и на новой площадке. В этом смысле мартеновская печь ничем не отличается от дворца или усадебного дома. А бензоколонка — от старой избы или деревянной часовни, перенесенной в музей под открытым небом. Вспомним, что на Кижах на первоначальных местах стоят только ансамбль погоста (два храма и колокольня) и несколько жилых домов, а остальные 80 построек привезены на остров.

Второй способ музеефикации таких масштабных объектов, как мартеновская печь — создать макет, поясняющий ее вид и устройство. Макет — вообще интересная штука: в момент создания он является наглядным пособием, но со временем превращается в музейный предмет. Скажем, сейчас ценнейшими памятниками можно назвать макет баженовского Большого Кремлевского дворца или модели кораблей, созданные в XVIII веке. Дворец не был построен, корабли хоть и существовали, но от них давно не осталось и следа… И получается, что макеты — самый подлинный предмет, который остался от этих исторических явлений.

Правила посещения музеев все время ужесточаются: например, регулярно происходят скандалы, связанные с запретом самостоятельно — даже для друзей и знакомых, бесплатно — проводить экскурсии. Чего можно ждать в будущем? Этот тренд сохранится? Не превратятся ли музеи в окончательно режимные учреждения?

Правила в музеях действительно довольно строгие, но я не вижу оснований для их дальнейшего ужесточения. Музейные ограничения можно разделить на две группы. Есть запреты, связанные с сохранностью экспонатов и удобством посетителей — они едва ли исчезнут. Так, например, во многих музеях можно рисовать в залах только по согласованию с администрацией. Это объясняется просто: если детям и сопровождающим лицам вначале не объяснить правила поведения, то потом реставраторам придется ликвидировать проколы от карандашей и смывать пририсованные усы на картинах. Кроме того, группа рисовальщиков надолго перекрывают подход к экспонату для других посетителей. Поэтому в крупных музеях есть специальные дни и часы, отведенные для рисования.

Но существуют и запреты другого свойства — связанные с борьбой музея за доходы. Сейчас учредитель требует от музея одного: денег, денег, денег. А источников дохода у музея не так уж много. Один из них — экскурсии. Поэтому музеи борются с «левыми» экскурсоводами, которые составляют им реальную конкуренцию (вопрос о том, что несут эти «энтузиасты», выношу за скобки). Здесь я предвижу не ужесточение, а наоборот — послабление. Практика запретов прекратится, как только учредитель перестанет смотреть на музей  как на место предоставления платных услуг, и поймет, что функции музея в другом. Пока не понимают (вернее, делают вид, что не понимают) будут продолжаться скандалы на тему «Почему я не могу рассказать своим друзьям, что думаю по поводу этой картины?».


Где оживают знания

Десять научных и технических музеев России, которые надо обязательно посетить


В чем же состоят эти «другие» музейные функции?

Помимо приема посетителей, собирания и систематизации коллекций у музеев много других. Если говорить об экономике, то музей может быть генератором дохода для региона, даже не будучи прибыльным «по кассе». У нас пока что принято считать, что экономическую эффективность музея нужно оценивать по его выручке. Но в мире уже научились считать в другой логике. Например, собирают городской совет и приглашают на него музейщиков. На повестке дня проблема: турист, приезжающий в город, в среднем ночует две ночи и тратит столько-то денег. Давайте сделаем, чтобы турист ночевал в среднем три ночи (и следовательно, тратил в полтора раза больше). — «Хорошо, – говорят музейщики, – а самим-то нам какую нужно получить выручку?». Ответ может быть разным. В Англии говорят: «Ваши копейки никому не нужны. Вы – бесплатные. Дело музея – траффик создавать, а доходы пусть отели и магазины получают. Все равно деньги остаются в городе!» Французы, считают, что музей может заработать несколько процентов от потраченной туристом суммы.

Не будем забывать и другие косвенные и мультипликативные эффекты. При такой системе подсчета быстро выясняется, что Эрмитаж приносит Санкт-Петербургу дохода больше, чем многие заводы. А по кассе, как и любой музей, Эрмитаж планово убыточен…

Эрмитаж приносит Санкт-Петербургу дохода больше, чем многие заводы. А по кассе, как и любой музей, Эрмитаж планово убыточен…

Еще одна крайне важная функция музеев — работа с местными сообществами. Музей — это и просветительский центр, и культурная организация, и еще — так называемое мериторное благо. Мериторными называются те блага, которые необходимы обществу в целом, но которые отдельный человек не готов оплачивать (совсем или частично). Например, мериторными благами является прогноз погоды и пожарная охрана. Музей — особенно это относится, конечно, к малым, муниципальным, сельским музеям в небольших населенных пунктах — как раз такое мериторное благо: зачастую в этих местах музей становится единственным общедоступным культурным центром. Аналогом, например, сельского клуба. Смотрите: существует клуб, в нем — какие-нибудь кружки шахмат и игры на гармони. С точки зрения бухгалтера, клуб окупить невозможно — зимой он на освещение и отопление тратит сумму, превосходящую его выручку. Но если его закрыть, то для досуга останется только водка. И качество жизни на территории резко снизится.

Может ли в будущем за счет этих функций вырасти роль музея в обществе?

Музейное дело имеет большие перспективы. Помимо тех функций, о которых мы уже говорили, музей может, например, повышать инвестиционную привлекательность территории, быть творцом новых ценностей, формировать идентичность. Музей может выявлять ценностные установки граждан и работать с ними — а соответственно, высказывания музеев могут складываться в систему взглядов, которая будет транслироваться.

Был, например, в 2006 году очень любопытный проект в Ижевске — «Гражданская эстафета», посвященный Ижевско-Воткинскму восстанию 1918-1919 гг. и судьбам его участников. Одна из линий проекта называлась «Ижевцы и ижевчане». Как известно, после поражения Ижевского восстания население города почти полностью его покинуло — так вот, жители старого Ижевска традиционно назывались ижевцами, а пришлое население — потомки которого живут в городе сейчас — ижевчане. Связь между «двумя наслениями» и их потомками осуществляется через сам город. Проект тогда поднял важнейший вопрос о ценностных установках, идентичности, преемственности.

Но ведь и мультимедийные экспозиции, которые вы не считаете музеями, тоже пытаются формировать ценности и идентичность?

Мультимедийные выставки — это действительно попытка формировать ценности, но только не музейными средствами. Вот скажите — есть же разница: посмотреть на подлинное знамя Ижевского восстания или посмотреть мультимедийную презентацию про то же восстание? Подлинная вещь всегда правдива, а то, что нарисовано на экране — может, правда, а может, и нет.

Здесь мы выходим на еще одну функцию музея. Может быть, одну из самых важных. Музей — это институт, гарантирующий подлинность. Выдающий «сертификат» о том, что все увиденное в его стенах — настоящее. Если картина висит в Третьяковской галерее и на ней написано «Репин» — никто не усомнится в авторстве.

А как же недавняя выставка русского авангарда в Генте, оказавшаяся полной подделок?

Так ровно за это и уволили — публично, с позором — директора Гентского музея. За дискредитацию музейного дела, за выдачу фальшивого сертификата. Тем самым конкретный музей и музеи в целом сохранили свою репутацию. И то, с какой энергичностью музейная среда здесь защитила самое себя — еще раз подтверждает, что музейное дело в будущем умирать не собираются.


Алексей Валентинович Лебедев

Родился в 1957 году.

Закончил МГУ в 1979 году (специальность — искусствоведение). Многие годы был сотрудником Государственной Третьяковской галереи. С 2006 г. возглавляет Лабораторию музейного проектирования, сменившую «прописку» – начавшись в рамках Российского института культурологии (1987 –2013), сейчас она является самостоятельной организацией.

 


Рекомендуем также познакомиться с интервью пензенского предпринимателя и мецената Константина Волкова, который сумел в сотнях километров от Москвы создать один из крупнейших парков современного искусства в Европе

 

Рекомендуем